Исповедь атеиста.

До вылета самолета оставалось еще часа полтора, но находящийся на реконструкции накопительный зал в аэропорту Толмачево пассажиры нескольких рейсов заполнили до отказа. В поисках свободного места я прогуливался по залу и, проходя мимо красочного стенда c иконой Богоматери и призывом пожертвовать на строительство православного храма, сбросил в ящичек оставшуюся в кармане мелочь. Повернувшись, я увидел как грузный мужчина, примерно моего возраста, снимает с сидения сумку, показывая кивком головы, что рядом можно присесть.
– Верующий или летать боишься, – бесцеремонно начал втягивать меня в разговор незнакомец.
– Там, куда я лечу, рубли не понадобятся.
– Значит, в Бога не веруешь, это правильно. Наше поколение воспитано атеистами, и нам не понять неофитов, регулярно бегающих в церковь. Я даже не могу определиться, причислять ли их набожность к современной моде, или, что еще хуже, к показному патриотизму, мол, смотрите, мы заодно с русским народом. Нет, я их не осуждаю, просто не в силах представить, как советский школьник, пройдя через пионерское детство и комсомольскую юность, изучая в институте марксистко-ленинскую философию и научный атеизм, вдруг уверовал в Бога. Для меня это тайна за семью печатями, – незнакомец посмотрел на меня, ожидая возражений или одобрения. Я промолчал, очень уж щекотливая затрагивалась тема. В церковь я не хожу, но к вере предков отношусь с уважением.
– Я по профессии физик, – продолжил он, доверительно подвинувшись поближе. – В советские времена жил в закрытом городе Арзамасе заведовал научной лабораторией, посчастливилось посетить многие православные святые места. Во время таких экскурсий по храмам Великого Новгорода, Ярославля и Звенигорода я часто наблюдал за просветленными лицами истинно верующих. Когда же я, наряду с ними, пробовал перекреститься, как учила меня бабушка, то рука не поднималась. Пытался, но не мог. Ты-то сам крещеный? - в панибратском обращении незнакомца чувствовался снобизм некогда большего начальника.
Я кивнул.
– Странная штука – память, я порой забываю, что было со мной на прошлой недели, но в малейших деталях помню картину своего крещения, хотя мне тогда не исполнилось и трех лет. Церкви в нашем поселке не было, строился он в советские времена, когда вера в Бога, мягко говоря, не приветствовалась. Религиозные старички молились по своим домам и священнослужителя из районного центра приглашали лишь для совершения печальных обрядов отпевания. Раз в два-три года, когда количество народившихся в селе детишек достигало полусотни, заезжий батюшка устраивал таинство крещения. Вспомнилось, как из желающих окрестить своих чад набился полный двор у одной богомольной старушки, предоставившей свою комнатку, завешанную иконами, для проведения обряда. Не смолкающий писк младенцев, которых на моих глазах по очереди опускали в купель, вызывал у меня смутные ощущения предстоящей опасности. Мелкий тщедушный священник в черной рясе явно утомился, неся свою службу уже несколько часов в тесном и душном помещении. Допускаю даже, что прибывал он в отвратном настроении, поскольку чередовал слова молитвы с грозными выкриками нравоучений нерасторопной пастве. Всю одежду с меня сняли заранее, и я с волнением ожидал своей участи.
– Как нарекли младенца, – строго спросил священник.
– Сашей, – испугано ответила мама.
– Что других православных имен не знаете? – злобно заворчал на неё поп, – сегодня уже пятого Александра крестим.
Брать меня на руки как других младенцев батюшка не захотел, а попросил маму приподнять сыночка, и потом довольно грубо макнул меня три раза головой в купель. Кому это понравится? Я тоже громко заревел, солируя в нестройном хоре новоявленных христиан.
Физик достал из сумки бутылку минералки и два пластиковых стаканчика, – Будешь?
Я отказался, покачав головой, а мой новый знакомый, смочив горло, продолжил свой рассказ:
– Бабушка Матрена еще до школы пыталась научить меня молиться и долго с раздражением на мою тупость объясняла, как надо креститься и класть поклоны. Не знаю уж, кто мне внушил, что Бога нет, но я противился бабкиной науке, даже пытаясь вступить с ней в дискуссию на религиозные темы. Аргумент бабушка приводила только один, но весомый, нанося своей сухонькой ладошкой болезненный подзатыльник. Она постоянно стращала меня божьей карой, повторяя, что Бог всё видит, где бы я не находился, и какую пакость не замышлял. Однажды, подставив табуретки одну на другую, я добрался до божнички, так у нас называли уголок, где стояли фамильные иконы и, всматриваясь в прокопченные святые лики седых старцев, ничего угрожающего в них не заметил. Даже наоборот, мне очень понравилась одна небольшая икона, где младенец прижался щекой к щеке матери, склонившей к нему свою голову. Столь пристальное внимание к иконам не прошло незамеченным, вскоре мне стали сниться жуткие сны. Нарисованные образы старцев из красного угла тянули ко мне руки, стараясь заключить в свои объятья, а я пытался убежать, но ноги намертво липли к полу. Даже после таких вещих снов вера в Бога во мне не пробудилась, хотя, запомнив наставления бабки Матрены, что нахожусь под неусыпным контролем высших сил, я старался соизмерять свои поступки с христианскими заповедями. Возможно, стать истинно верующим мне помешал случай, произошедшей в нашем классе.
–Ты что молчишь? – неожиданно спросил физик. – Тебе может не интересно меня слушать?
– Что вы, продолжайте, – откровения говорливого пассажира напомнили юные годы и маму, крестившую меня вослед, куда бы я не собирался.
– В пионеры нас готовила молоденькая вожатая, как сейчас помню, Наташа её звали, вчерашняя десятиклассница, сделавшая неудачную попытку поступить в педагогический институт. Мне она очень нравилась – смешливая, задорная, в белоснежной блузке и комсомольским значком на привлекательной возвышенности, – приятные воспоминания освежили улыбкой лицо физика.
– «Пионер всем ребятам пример», – повторяли мы вслед за нашей вожатой и разучивали пионерскую клятву, обязуясь помогать старшим, хорошо учиться, любить Родину и Коммунистическую партию и далее в том же духе, все элементарные и апробированные временем правила советского воспитания. Накануне торжественной даты – годовщины Великой Октябрьской революции, когда нас собирались принять в пионеры, Наташа завела разговор о религии.
– Бога нет, – безапелляционно сообщила она, – космонавт Юрий Гагарин научно подтвердил, что в космосе только безвоздушное пространство. И мы – будущие пионеры с ней полностью соглашались.
– Бог есть! – вдруг среди всеобщего единодушия произнес твердым голосом Филимон, или короче Филя, мой сосед по парте. – А безбожники все будут гореть в аду, – добавил он, низко опустив голову.
– Филя, ты что верующий, – удивилась Наташа, может, ты и крестик носишь? Я хочу предупредить, невежественным и темным школьникам нет места в пионерской организации. Сознайся, ты носишь крестик.
– А вам то что? – насупился Филя. – Какое вам дело?
– Нет, подожди, это принципиальный вопрос, – настаивала пионервожатая, подойдя к нам поближе.
– Давайте, ребята, посмотрим, носит ли Филимон крестик, – Наташа быстро расстегнула пуговицу на рубашке Фили. Он выскочил из-за парты, пытаясь убежать, но вожатая, обхватив его сзади за плечи, продолжала расстегивать рубашку, и все увидели маленький образок на тесемке.
– Есть крестик, есть, – закричали взволнованные дети. Филя вырвался и стремглав вылетел из класса, оставив на парте свой портфель.
– Вот видите ребята, – продолжала, как ни в чем не бывало пионервожатая, сегодня мы выяснили, что не все из вас достойны стать пионерами. Поднимите руку, кто еще носит крестик. В классе наступила тишина. Крестик висел и на моей шее, но я испуганно промолчал, предав своего Бога.
Три дня Филя не ходил в школу и неожиданно, когда уроки уже закончились, появился вместе с отцом. Внеклассные занятия с нами как обычно проводила пионервожатая. Отец Фили крупный старик лет пятидесяти, кряжистый с черной нестриженной бородой, протолкнув вперед сына спросил:
– Энта што ли тебя раздевала?
Филя только кивнул. Подойдя к Наташе со словами – «Давай глянем, есть ли на тебе крест», – Филькин отец обоими руками рванул белую блузу пионервожатой, распустив её на две половины. Класс в страхе замер, а Филькин отец, добавив, – «Не погань, антихристка, детские души», – смачно сплюнул на пол и затопал своими кирзовыми сапожищами к выходу. Наташа стояла некоторое время в оцепенении, прикрыв грудь скрещенными руками, только крупные слезы катились по её покрасневшему личику, а потом, громко зарыдав, выбежала из класса.
Вот такая, брат, печальная история, с тех пор крестик я больше не надевал. Тот инцидент широкой огласки не получил, моя любимая пионервожатая навсегда уехала из села, и повязывали красные галстуки нам уже без неё. Ну а теперь ты поведай, как звать – величать, откуда и куда путь держишь, в гости, наверное, собрался?
– Я представился, сообщил, что летал на сорокалетие выпуска из Томского политехнического института.
– О, мало того что мы тезки, так оказывается еще и земляки! Я тоже физико-технический факультет ТПИ закончил, только на два года раньше, в семьдесят третьем. Ну как там Томск? Давненько я в нем не был! – глаза моего нового знакомого загорелись неподдельным интересом.
– Стоит, хорошеет, хотя если честно, я его почти и не видел, встретились с друзьями в родном геологическом корпусе и потом в загородном пансионате пообщались два дня и обратно на вокзал, – впечатления от встречи с друзьями и городом студенческой юности переполняли меня, но я не захотел делиться ими с первым встречным.
– А я сейчас вспомнил, как мы в Томске с друзьями в храм ходили аккурат перед самым Рождеством. Представляешь, конец первой экзаменационной сессии, а в моей зачетной книжке еще не одной отметки. И предметы вроде бы я знал не хуже остальных, но при встречах с преподавателями, впадая в ступор, заикался, путал термины и нес околесицу. Замаячила перспектива вылететь из института. Мой приятель Толик Свиридов, решив поддержать меня, а скорее всего, иронизируя, над моей фатальной невезучестью, с серьезным видом спрашивает:
– А ты молитву перед экзаменами читаешь?
Я смутился, не зная, что сказать.
– О, это обязательно, без студенческой молитвы ни за что не сдашь, хочешь, научу? И не дожидаясь моего согласия начал напевать гнусавым голосом: – «Господи, ежи еси на небеси, на экзамены шпаргалку принеси» или вот еще «Святая Мария – девица не дай на экзаменах провалиться», – он громко расхохотался, очень довольной своей шуткой, хотя мне было не до веселья.
Староста нашей группы Коля Еремеев большой любитель женского пола тоже встрял со своей подковыркой:
– Чего над парнем издеваешься, не видишь, на нем лежит проклятье безбожника. Саня, – говорит он, – тебе надо, срочно в церковь смотаться, свечку поставить.
Находившиеся в комнате общежития будущие физики-лирики, дружно захохотали от нелепости и абсурдности такого предложения.
– А что мужики может и правда, сходим в церковь, – выдал идею Свиридов – я, кстати, там ни когда не был.
– И я, и я – раздалось несколько голосов.
– Тебе нельзя, – остановил порыв Толика староста, – ты комсорг, узнают в деканате, вышибут из института.
– Да, кто нас увидит, – замахал руками бесшабашный Толик.
Шумною толпой по искрящемуся новогоднему снегу мы отправились в Петропавловский собор – шестикупольный храм на склоне горы, известной нам как «Мухин бугор». Ну, ты это наверно, знаешь, так звали промышлявшего на том месте грозного разбойника, на старости лет раскаявшегося и ставшего монахом. В храме шла вечерняя торжественная служба и священник в золотом одеянии и в митре, инкрустированной, как мне представлялось, драгоценными камнями, читал на нараспев слова молитвы. Среди прихожан преобладали маленькие старушки и бородатые старички, а из молодых рядом с батюшкой усердно клали поклоны две миловидные девушки. Внутреннее убранство храма заворожило меня своей роскошью, и я пялился по сторонам, рассматривая фрески и иконы. Николай, толкнув меня в бок, шепнул довольно громко:
– Не туда смотришь, обрати внимание на тех барышень, вот где надо невест присматривать, они здесь скромные и набожные….
– Не слушай его, Саня, – шепнул уже с другой стороны Толик, – это они грехи свои любовные замаливать пришли, гляди, как стараются.
– Цыц, богохульники окаянные, – зашипела на нас седенькая старушка, – коль зашли в святой храм, так и стойте тихонько у стенки.
– Вы как хотите, а я пойду с девчонками знакомиться, – Николай стал пробираться в центр храма, а мы как бараны последовали за ним.
– Аллилуйя, Аллилуйя, – запел священник, и все прихожане, опустившись на колени стали отвешивать поклоны. Оставались на ногах только наша группа и священник.
– Мужики, давайте деру, – скомандовал староста, и мы рванули к выходу, впопыхах уронив, нескольких стоящих на коленях верующих.
Выбежав из храма, мы ржали над нашим приключением до упада, сейчас-то я сожалею о той глупой хулиганской выходке, а тогда, признаюсь, муки совести меня совсем не мучили, но как не странно, с той поры экзамены и зачеты стали даваться мне без особого напряжения.
Физик замолчал, и повисла неприятная пауза. Сказать мне было нечего, посадку еще не объявляли, но уходить без видимой причины, мне представлялось не вежливым, и для поддержания разговора я спросил первое, что пришло на ум:
– А вы куда летите?
– Оправляюсь на ПМЖ к дочери и внукам в Арабские эмираты, вот напоследок посетил родные края, где не был четверть века. Исполнил, как говориться, сыновний долг, побывал на могиле деда и родителей, а также старшей сестры, к которой я не смог прилететь на похороны. Наш сельский погост в березовой роще, с обилием вороньих гнезд и истошными криками черных птиц, навеял на меня безысходную тоску и раздумья о бренности нашего бытия. Жену я схоронил еще три года назад, да и мне, если верить врачам, недолго осталось, может на чужбине и сгину. Знаешь, что самое страшное в этой жизни – одиночество, когда рядом нет ни друзей, ни близких, мне об этом родная сестра постоянно твердила. Сама она прожила тяжелую жизнь сельской труженицы. Сначала голодное военное детство, потом неудачное краткосрочное замужество за пьющего гулену, а напоследок страшная смерть в авто аварии единственного сына. Так вот после ухода на пенсию она, уверовав в Бога, стала настойчиво в каждом письме просить меня окрестить дочь. Доводы она приводила малоубедительные: – наши отцы и деды тысячу лет сохраняли православную веру и мы обязаны передать её своим детям и внукам. Сложно внушить веру детям неверующим родителям. Дочь к тому времени уже взрослая и рассудительная наотрез отказалась. «Религия это добровольный выбор каждого и нельзя насильно принуждать человека к принятию той или иной веры», – твердила она прописные атеистические истины. А в результате, вышла замуж за иноверца, приняла ислам и улетели жить в дальние края, а внуки мои уже и по-русски не разговаривают.
Вот ты с однокурсниками встречался, а я всех растерял, ни на одной встрече не был. Да что друзей, родных и близких навестить было некогда, карьеру делал. Хотя родные обо мне не забывали, сестра сохранила и завещала мне нашу фамильную икону, наказав соседке вручить мне, если я на её могилу приеду. Хочешь посмотреть?
Он достал из пакета небольшой образ Корсунской богоматери. На почерневшей от времени доске младенец Иисус прильнул щекой к щеке Богородицы.
– Считается, что эта икона чудотворная её называют еще «Умиление». Мне бабка Матрена рассказывала, что Дева Мария, когда увидела свой портрет, написанный апостолом Лукой, произнесла: – «Благодать рождённого Мной и Моя благодать пусть будут с этой иконой!». Такой же иконой тысячу лет назад крестили Святого Владимира Красное Солнышко, в городе Корсуне, ныне нашем Севастополе.
Объявили посадку на Бишкек, и у стойки регистрации мгновенно выросла очередь, я встал, что бы проститься с говорливым собеседником, а он, взяв меня за руку, заторопился с окончанием своей исповеди:
– Вчера, после посещения кладбища я случайно пришел к строящемуся православному храму, фундамент которого заложили еще во времена моего последнего посещения родного села. Рядом с заросшей бурьяном стройкой сиротливо стояла маленькая часовенка, видимо средств собранных земляками для осуществления, с размахом задуманного проекта, хватило лишь на это безыскусное сооружение. Опустившись на скамейку рядом с часовенкой, я почувствовал, как спазм перехватил дыхание, и слезы непроизвольно стали катиться из глаз. До позднего вечера, сидя на скамейке, я вспоминал год за годом пролетевшую жизнь, и вдруг понял, что не правильно её прожил, не любил родных и близких, не общался с друзьями, не помогал убогим, а только делал карьеру и тешил свое самолюбие. Знаешь что, тезка, возьми эту икону, нечего ей делать в арабской стране, передай в какой-нибудь храм или сам храни, а, при случае, поставь свечку в помин моей безбожной души.
Я попытался воспротивиться, но физик сунул мне икону под мышку и, взяв свою сумку, уверено зашагал в другой конец зала. У стойки я оглянулся и увидел, как Александр помахал мне правой рукой, а потом, приложив её ко лбу, несколько раз размашисто перекрестился, напоследок перекрестив и уносимую мной икону.