Записки кладоискателя

Первая находка

Заболел археологией я неожиданно для себя самого в конце семидесятых минувшего столетия. Мне еще нравилась моя профессии геолога, и я работал по специальности в институте инженерных изысканий. Однажды нам поступило срочное задание провести обследование технического состояния Дома культуры в селе Ново-Покровка, сооруженного не так давно на руинах средневекового буддийского храма. К тому времени Дом культуры уже представлял жалкое зрелище: из-за неравномерной осадки фундамента бетонные полы прогнулись дугой, колонны покосились, а в стенах просматривались разломы и трещины. Тем не менее, очаг культуры продолжал функционировать, во всяком случаи открытым оставался краеведческий музей основу которого составляли несколько бронзовых с позолотой буддийских статуэток и подборка средневековых монет, собранных на месте строительства клуба. Там-то я и познакомился с археологом Валентиной Дмитриевной Горячевой, которой Академии наук поручила вести надзор за земляными работами на археологических памятниках.
Статная деловая женщина лет под сорок, сразу без лишних комментариев объяснила нам кто в доме хозяин.
-Я специально назначила встречу в музее, что бы вы имели представление, какие ценные древние находки могут вам встретиться. Это охраняемый государством памятник и строители не имели никакого права сооружать на нем капитальное здание. Все ваши работы будут осуществляться под жестким археологическим контролем. При обнаружении захоронения или клада изыскания должны быть незамедлительно приостановлены, и дальнейшие раскопки проводится только в моем присутствии. Нарушение закона влечет за собой административную ответственность по статье вандализм, и виновные будут наказаны по всей строгости существующего закона. Все находки подлежат строгой фиксации и обязательной сдачи в государственные органы.
Говорила это Валентина Дмитриевна строгим и проникновенным голосом, словно это мы виноваты в и том, что какому-то недоумку пришла в голову мысль воздвигнуть здание на средневековом городище.
-Мне тут с вами постоянно находиться некогда, но предупреждаю, что буду наведываться часто и контролировать все ваши действия, - предупредила она.
После такого инструктажа проходчики шурфов или как мы их называли «шурфологи» и буровики прониклись благородной идей сохранения памятников. Я тоже стал уделять этому объекту повешенное внимание, часто заезжая на него с контролем. При бурении скважин шнеки большого диаметра выносили на поверхность лишь мелкие кусочки керамики, зато возле шурфа, проходимого вручную потихоньку росла гора из черепков разбитой в древности посуды. Вот только статуэток и монет, к сожалению, не встречалось. «Это потому, что «шурфологи» невнимательны или просто не везучие» - размышлял я, а поскольку верил в свою счастливую звезду, то предложил рабочим свои услуги горнопроходчика. Спустившись в шурф глубиной около пяти метров, я начал интенсивно углублять забой, но и мне попадались только мелкие обломки керамики, но когда я зачищал стенки шурфа, то зацепил лопатой ручку керамического кувшина. Клад!!! Я принялся ножом расчищать находку. В стене стали вырисовываться контуры большого сосуда по моим представлениям наполненного золотыми монетами. В предвкушении несметных сокровищ я осторожно зачищал боковину кувшина, растягивая сладостные мгновения из неизведанных ранее предчувствий открытия, но неожиданно находка отделилась от стенки. Оказалась, что это лишь фрагмент глиняной корчаги. Раздосадованный неудачей, я стал врезаться в стену, пытаясь отыскать, если уж не клад так хотя бы вторую половинку сосуда.
-Э, начальничек, так дело не пойдет. Я думал, ты забой копаешь, а ты нам все стены расковырял, – возмутился старый проходчик, заметив мои левые раскопки. С неохотной я выбрался на поверхность и похвалился перед рабочими своей находкой.
-Вот если бы он был с золотом или хотя бы был целый, - не разделили моего восторга рабочие.
Я положил свою находку в общую кучу извлеченных из шурфа артефактов, надеясь получить одобрение или даже благодарность от строгой научной дамы за столь весомую для науки археологическую находку.
Изыскательские работы растянулись до поздней осени, отрабатывались разные варианты спасения разваливающегося здания. Планировалось пробурить по контуру здания несколько десятков скважин большого диаметра на глубину залегания устойчивого материкового слоя, залить их бетоном и на эти столбы перераспределить нагрузку, приходящуюся на просевший фундамент. Затраты на спасение сооружения скоро превысили смету на строительство нового здания и в конце концов клуб разрушили.
Впрочем, я отвлекся. По завершению работ Валентина Дмитриевна приехала на объект в элегантной полевой куртке и резиновых полусапожках. Проходчики шурфов разложили на земле для ее обозрения мозаику из керамических обломков различных по размерам форме и цвету.
Валентина Дмитриевна внимательно осмотрела кучу, не нагибаясь краем сапожка, перевернула несколько черепков.
-Типичная бытовая караханидская керамика, - сделала она свое заключение.
Меня захлестнула волна разочарования, мне представлялось, что собранная нами коллекция станет объектом более тщательного изучения:
-Посмотрите, какой большой фрагмент, - обратил я внимание археологини на свою находку.
- А что особенного вы в нем обнаружили?
- Вот видите, здесь нацарапан какой то орнамент, а вот тут, на ручки четкие отпечатки пальцев древнего гончара. Если провести их дактилоскопический анализ, то по этим отпечаткам можно определить всю посуду, которую он изготовил.
Валентина Дмитриевна посмотрела на меня с интересом.
-Пожалуй, я заберу этот фрагмент, найдется у вас, во что его завернуть? Если это вам любопытно, приезжайте на следующий год ко мне на раскопки. Таких обломков мы собираем тысячами, среди них вы сами сможете отыскать продукцию вашего гончара.
Сегодня я понимаю всю абсурдность моего «научного» предложения, но в тот вечер не было на земле человека счастливее меня. Я гордился своим весомым вкладом в изучение истории Кыргызстана.
Искушение
Полевой археологический сезон 1986 года подходил к концу, завершался и мой отпуск, который я как обычно проводил на раскопках Краснореченского городища, напросившись в экспедицию простым рабочим. В те незабываемые дни, мы расчищали средневековый замок, остатки которого и сейчас хорошо видны с 35 километра трассы Бишкек-Токмак. Сезон находками не баловал, хотя были подняты несколько отлично сохранившихся фрагментов разноцветной резной штукатурки, украшавшей парадную комнату, и исследованы прилегающие к стенам суфы-лежанки, которые подогревались за счет хитрой системы скрытых в них дымоходов. Я получал удовольствие от физических нагрузок и доброжелательных отношений, царящих в экспедиции, которых мне так не доставало по месту основной руководящей работы. Однако более всего мне нравились вечера, когда около небольшого костерка руководитель Краснореченсного археологического отряда Валентина Дмитриевна Горячева, читала нам импровизированные лекции по средневековой истории Киргизии, и делилась впечатлениями от встреч с ведущими археологами. Чаще всего её воспоминания касались профессора Михаила Евгеньевича Массона, основателя археологической школы в Средней Азии. Именно он в двадцатых годах минувшего столетия осуществлял археологический надзор на этой огромной территории и заложил основы среднеазиатской нумизматики, читая авторский курс студентам Ташкентского университета, где училась Валентина Дмитриевна. Несколько раз Горячева повторяла заповедь своего учителя, что настоящий археолог не может или даже ни имеет морального права быть коллекционером. Поскольку я собирал монеты с раннего детства, а последнее время увлекся археологией, этот запрет меня естественно волновал, и однажды я спросил Валентину Дмитриевну, почему существуют такие строгие ограничения?
- Это два несовместимых занятия, коллекционер никогда не устоит перед искушением, положить понравившуюся ему находку в собственную коллекцию.
- Мне кажется, это зависит от честности человека, а не от его увлеченности, - возразил я. По Вашему получается, коллекционер - это потенциальный преступник, а если человек ничего не собирает, значит, он надежный и ему можно доверять.
- Выходит так. Я не могу ручаться за всех своих коллег, но знаю одного ученого-нумизмата, которого осудили сослуживцы и обязали сдать коллекцию монет государству, не потому что он был замечен в неблаговидных поступках, а просто хранители музеев, узнав о его хобби, стали сомневаться в его честности. Человек слаб, а археолог, он, как и жена Цезаря, должен бы вне подозрений.
Возражать я не стал, оставшись при своем мнении, но очень скоро на собственном опыте убедился в мудрости заветов Учителя.
- Смотрите, какой великолепный может получиться снимок, — неожиданно воскликнула Валентина Дмитриевна возможно лишь затем, что бы сменить щекотливую тему.
Оторвавшись от своих вечерних занятий, археологи и рабочие полевого лагеря повернули головы в сторону указанного ей направления. Там на гребне крепостной стены, на фоне уходящего за горизонт солнца, гарцевали всадники. Один из них, словно зная, что находится в створе между светилом и восторженными зрителями, поднял своего коня на дыбы. Но фотоаппараты мы достать не успели, солнце скрылось, а местные мальчишки подскакали к нашему лагерю. Поздоровавшись со всеми за руку, ребята подошли к столу, где раскладывались дневные находки, в основном обломки керамической посуды.
— А что, вы и черепки собираете? — спросил старший, бесцеремонно двигая только что склеенное блюдо. — Около нашей конефермы их прямо целая куча. Хотите, привезем?
— Когда вы их видели? — поинтересовалась Горячева.
— Да весной, когда ферму расширяли. Бульдозер нагреб. Там и костей навалом.
—Опять наус разрушили! Под суд надо отдавать таких председателей колхозов, только где найти на них управу? Вандалы! Археологический памятник мирового значения веками сохранился нетронутым, а они варварски его уничтожают. Да что тут говорить, — Валентина Дмитриевна махнула рукой и поднялась в свой вагончик, где до позднего вечера стучала пишущая машинка, выплескивая на бумагу боль и обиду за беззащитность Навеката — богатейшего города на трассе Великого Шелкового пути.
На следующее утро несколько участников археологического отряда направились на конеферму. Картина, открывшаяся нашему взору, подвергла Валентину Дмитриевну в еще большее уныние. Бульдозер снес часть невысокого холма, протянувшегося замысловатой змейкой метров на тридцать. В его разрезе хорошо проглядывалась кладка из сырцового кирпича, образующая несколько сводов. Это и был наус — погребальное сооружение огнепоклонников — зороастрийцев, чем-то напоминающее привокзальные автоматические камеры хранения с множеством ячеек в два, а кое-где в три яруса, В погребальные склепы вели узкие лазы, а сами они, в объеме чуть больше кубического метра, были заполнены человеческими останками.
Основная часть населения Навеката, прибывшая в раннем Средневековье из Самаркандского и Бухарского Согда покланялись Зороастру (или в другой более привычной транскрипции Заратуштре), проповедавшему свои учения еще в эпоху бронзы. Зороастрийцы ревностно относились к чистоте огня, воды и земли. Чтобы не осквернять пламя, покойников они не сжигали, как это делали древние славяне, не закапывали в землю, а выносили на открытое место, на пожирание птицам и зверям. После того, как кости очищались на ветру и под лучами солнца, их собирали и складывали в наусы, иногда в специальных керамических сосудах больших размеров — хумах или оссуариях. К несчастью, нож бульдозера прошелся как раз по этим камерам, вскрывая древние могилы и круша керамические костехранилища.
На нижнем ярусе сохранились несколько склепов с полуобвалившимися сводами. Решено было их исследовать, с целью восстановления местных особенностей древнего погребального обряда, пережитки которого наблюдались в этих краях вплоть до недавнего времени. Расчистка одной из камер досталась мне. Я так усердно ковырял неподатливый грунт ножом рядом с обнаруженным черепом, что не сразу обратил внимание на шарик с костяным блеском. Зуб — возникла первая догадка, но, разминая глину, с замиранием сердца осознал, что нашел то, что безрезультатно искал несколько полевых сезонов. Передо мной лежала раковина каури, используемая в древности как украшения, и в качестве примитивных денег.
Здесь необходимо пояснить, почему раковина каури явилась для меня столь желанной находкой. Тема моей нумизматической коллекции, называлась «Фауна на монетах мира» в неё я старательно складывал денежные знаки с изображениями животных с античных времен до наших дней. Имелись у меня и две современные монеты, воспроизводящие раковины каури; — разменная алюминька Республики Гвинея достоинством 50 каури и денежная единица Ганы — «седи», что в переводе с местного наречия означает «раковина». Однако со временем меня больше чем сами монеты стало интересовать происхождение монетных типов. Другими словами я увлекся сбором сведений, почему, то или иное животное удостоено чести быть изображенным на монете. Это один из наиболее сложных и интересных вопросов современной нумизматики и для каждого конкретного случая необходимо отыскивать индивидуальную причину. Среди многочисленных теорий пытающихся найти систему в этом разнообразии мне импонировала коммерческая версия, согласно которой, коль скоро металлические монеты пришли на смену примитивных денег, то на них помещали изображения предшественников. В качестве примера можно привести изображение быка на ранних римских ассах, когда популярной мерой стоимости еще служил крупный рогатый скот и черепахи на первых монетах острова Эгины, щиты из панциря которой являлись основным предметов вывозной торговли. Изображения кури на монетах Западной Африки, где раковины находились в обращении до начала ХХ века, также подтверждали эту теорию.
На мой восторженный крик «Эврика» сбежалась вся группа, но по началу большого интереса находка ни у кого не вызвала.
— Неплохой экземпляр, хотя и не редкость, такие бусинки довольно часто встречаются на этом городище, обратите внимание на отверстие для нанизывания раковины на нитку. А где она находилась? — спросила Валентина Дмитриевна.
— Рядом с черепом.
— Это может быть, «обол Харона». По аналогии с древнегреческим обычаем, когда в рот умершего клалась монетка для уплаты Харону за переправу через подземную реку Стикс. Правда, я не встречала заимствование этого обычая зороастрийцами. Надо порыться в археологических отчетах наших узбекских и таджикских коллег, если такие находки отмечены и ранее, то можно сделать интересное заключение о сохранении согдийцами древнегреческих традиций.
— Разве это главное, — обиделся я за столь скромную оценку своей находки. — Раковины каури сыграли самую важную роль в экономической истории человечества. С античных времен до начала XX века эти сотворенные природой фарфоровые бусинки служили своеобразной валютой. Их собирали в основном на отмелях Мальдивских островов в Индийском океане, и уже оттуда они распространялись по Азии, Африке и Европе.
Интерес к «древней валюте» сразу возрос, и моя находка стала переходить из рук в руки, а я, вдохновленный вниманием окружавших меня членов экспедиции, продолжал рассказывать все, что когда-то читал о брюхоногом моллюске.
— Первыми каури в качестве примитивных денег начали использовать китайцы. При раскопках древнейших китайских поселений эти раковины находят в больших количествах. Есть находки каменных и бронзовых имитаций каури. Оставила раковина след и в китайской письменности. Стилизованное изображение раковины каури — иероглиф «бэй» — входит составной частью в иероглифы, означающие понятие, связаннее с деньгами — «цена», «дешевый», «покупатель». Находки раковины каури античных времен сделаны археологами в Северной Германии и в Прибалтике. В средневековых погребальных комплексах Новгородской и Псковской земли каури встречены даже в виде кладов. Однако наибольшее распространение раковины каури имели в Западной Африке, где они находились в обращении еще в начале двадцатого века.
Сам того, не желая, я превознес значение своей находки на уровень мировой сенсации. Раковину аккуратно поместили в спичечный коробок, предварительно натолкав в него ватку, и торжественно понесли в лагерь.
Настоящий коллекционер поймет вдруг нахлынувшее на меня неуемное желание положить в подборку монет с изображениями каури их древний прототип. Как бы хорошо они смотрелись рядом! Ах, если бы не мой длинный язык! Как рядовую находку, тем более часто встречающуюся при раскопках, раковину можно было попытаться выпросить у начальника отряда. Конечно и не факт, что Валентина Дмитриевна согласиться отдать её мне, тем не менее, такая возможность не исключалась. Теперь после моей восторженной речи раковина стала, чуть ли не эпохальным открытием, и мои шансы заполучить каури стремились к нулю. Умом я понимал, что если я даже выклянчу у Валентины Дмитриевны каури, то навсегда потеряю её уважение, и возможно больше никогда не получу приглашение участвовать в археологических раскопках, а клеймо коллекционера не заслуживающего доверия будет сопровождать всю мою жизнь. Вот такая чрезмерная цена назначалась за маленькую бусинку. Весь вечер я терзался сомнениями, но подойти к Валентине Дмитриевне со своей просьбой так и не решился. Оставалось признать, что действительно человек слаб, и мудрые ограничения предохраняют его от излишних соблазнов.
Раковина сгорела вмести с другими археологическими находками в экспедиционном домике при пожаре в следующем полевом сезоне, но это уже другая история.

Плюсы и минусы археологии.
Профессия археолога с возможностями
постоянных открытий самая интересная в мире…
(Из школьного сочинения моей дочери)

Утром нас как обычно разбудило назойливое карканье сорочонка.
-Женечка, просыпайся. Пора кормить твоего подопечного, - начал тормошить я дочь. Она еще минутку понежилась в спальнике и открыла глаза.
-Когда уже он сам научится о себе заботиться? - недовольно пробурчала она, но быстро оделась и выбралась из палатки.
Мы поймали сороченка на раскопе. Глупый птенец свалился в бадраб, вырытый за внешней стеной ханского дворца в предыдущем сезоне. Он бился об стенки узкого колодца, и все время срываясь вниз. Андрей, великовозрастный детятя, пристроенный мамой из Академии наук на работу в археологическую экспедицию, подальше от вредного влияния друзей и городских соблазнов, среагировал быстрее всех. Это он накинул на птицу свою рубашку.
-Надо связать ему ноги, тогда он не улетит, - предложил Андрюша, и не долго думая, выдернул из красовок шнурки и спутал ноги птенцу. – Порядок.
Отпущенный птенец яростно замахал крыльями и полетел в сторону нашего лагеря.
- Странно, - изумился Андрей, - когда мы связывали ноги курице, она не улетала.
Снова поймали мы сорочонка уже вечером. Он зацепился шнурком за ветку и отчаянно кричал, пытаясь освободится. Андрей, влез на дерево, распутал свой шнурок и спустил его на землю.
- Он наверно голодный, - запричитала дочка. - Давайте него покормим. Сороченок неохотно поклевал хлебные крошки, но зато лихо расправился с пойманной Женей кузнечиком. Счастливая Женька наловила ему еще десяток. Птенца единодушно нарекли Каркушей. После сытного обеда он не улетел, а только поднялся на ветку соседнего дерева. С тех пор каждое утро он будил нас своим истошным карканьем. Дочь бегала по лужайке, ловила ему насекомых. Каркуша слетал с ветки, клевал их и ненадолго затихал. Через неделю он уже спокойно садился на плечо дочери и так же назойливо требовал пищи. Ловить кузнечиков самостоятельно он не желал принципиально.
Женя перешла в восьмой класс. С десяти лет она выезжала со мной на раскопки. Ей это нравилось. Вооружившись совочком и щеткой она на равнее с другими расчищала полы, а когда на Краснореченском городище проводились раскопки винодельни, то ей в экспедиции вообще не было равных. Только она могла, забравшись с головой в хум (огромные сосуд для хранения вина), вычищать его от глинных наслоений.
Мы поставили палатку в тенистом леске с видом на башню Бурана, которая горделиво вознеслась над руинами некогда цветущей столицы, династии караханидов - Баласагуном. Это было незабываемое лето. Отличная компания, чистый воздух предгорий Ала-Тоо, и увлекательное занятие, что еще надо. Наш рабочий день делился на две половины. Утром он начинается с рассветом, до тех пор, пока южное солнце не залило палящим зноем раскопки, и продолжается тогда, когда светило уже склонилось к западу. В длинный обеденный перерыв мы с дочерью бродили по руслу речки Буранинки, выковыривая из крутых подмытых берегов обломки керамической посуды, и даже находили караханидские дирхемы, покрытые затейливой вязью.
Раскопки велись сразу на двух объектах. Под руководством Людмилы Михайловны Ведутовой, разворачивались вскрышные работы на холме расположенном рядом с башней и условно названного археологами «ханский дворец». С этим объектом сразу вышла незадача. Через пару дней после начала работ к нам в лагерь зашел местный аксакал и поведал, что в недрах холма затаился свернувшийся дракон, стерегущий сокровища древнего города.
- Старики сказывали, что однажды придет женщина разбудить дракона и потревожить тайные клады. Несчастья, сопутствующие сокровищам, выпорхнут и разлетятся по земле. Люди перестанут понимать друг - друга, вражда и злоба поселится в их сердцах. Дедушка еще долго стращал нас бедами и болезнями, поглядывая то на начальника Буранинского археологического отряда Валентину Дмитриевну Горячеву, то на её заместителя Людмилу Михайловну. И действительно холм еще не был до конца раскопан, а между этими женщинами уже пробежала трещина непонимания. Различные подходы в интерпретации находок порождали в начале научные дискуссии, а вслед за ними и бытовые конфликты.
Вторым раскопом в северо-западном углу городища руководила Светлана Яковлевна Перегудова, архитектор, специализирующийся на средневековых сооружениях. Вероятнее всего в древности на этом месте стояла однокамерная мечеть, её толстые стены сохранились на высоту до двух метров. Когда-то, мечеть завершалась куполом, но теперь от него мало что осталось. В команде Светланы Яковлевны работали местные ребята, с ней находилась и моя дочь. Меня тоже тянуло на этот раскоп, поскольку я предчувствовал, что сенсационные находки будут именно там.
Однако мне поручили очистить от верхних поздних наслоений «ханский дворец» и выделали в помощники двоих; - уже упомянутого Андрея и Асыла, только что отслужившего срочную в Афганистане. Маленький, юркий, он выглядел моложе рослого десятиклассника Андрея. В свободные минутки афганец с массой жутких подробностей рассказывал нам о боевых действиях, и гибели своих друзей, но мы тогда больше верили официальным сводкам, и к историям Асыла относились скептически. Работать он умел, вот только заинтересовать его было сложно. Нам предстояло перекопать, просеять и перенести в отвалы на носилках десятки кубометров земли.
Андрей трудиться не хотел совершено, сачковал он отчаянно, и если ему в руки попадала лопата, то загрузку одних носилок можно было ждать минут двадцать. Как только объявлялся перекур, он мгновенно засыпал. Как мужчины мы его понимали. К нему из города приехала и осталась погостить подружка, и он переставил свою палатку подальше от лагеря. Второй его страстью были карты. Он приносил их и на раскоп и если не засыпал, то тасовал свою колоду, а еще он любил выпить.
- Смотрите, опять свадьба, - Андрей делал стойку как сеттер на охоте,- Михалыч, можно я сбегаю на шабашку.
- Давай, только не задерживайся, - с неохотой отпускал я его.
Андрей вприпрыжку бежал с холма навстречу свадебной процессии. Согласно устоявшейся традиции молодожены приезжают на архитектурный памятник, что бы поплевать с высокой башни и выпить бокал шампанского. Андрей на правах смотрителя сопровождал гостей вверх по крутой лестнице минарета и как гид-экскурсовод рассказывал им историю памятника, за что он иногда получал червонец, но чаще его услуги оценивались бокалом шампанского, стопкой водки или даже самогонки. Андрей не отказывался ни от чего, поднимая бокал за здоровье и благополучие молодых. В выходные дни, свадебных картежей прибывало до пяти и более и к концу дня у Андрея, к удивлению Валентины Дмитриевны, как-то странно блестели глаза.
В тот раз мы с Асылом успели отнести десяток носилок, а Андрей все не возвращался.
- А я чо рыжий, работать за бакана, - возмутился Асыл. Давай, старшой, решать или работаем или сачкуем. Знаешь, как у нас в армии учили молодых, чтобы они не борзели?
Слушать про армейскую дедовщину я не стал, а опасаться, что не дождусь своего помощника до вечера, направился к минарету. Веселая компания свешивалась с вершины башни пестрыми гроздями. Попытка докричаться Андрею снизу, оказалось бесполезной. Не отвадившиеся на подъем, гости устроили танцы у основания минарета, включив магнитофон на все мощь. Первая свадебная компания еще не успела спуститься, а ей на смену уже поднималась следующая. Вслед за ними я стал преодолевать крутые ступени минарета и, забравшись наверх, услышал окончание «исторической» лекции Андрея:
-… когда его любимая дочь станет невестой, она погибнет от укуса черного ядовитого паука каракурта. Чтобы предохранить дитя от трагедии, хан возвел эту башню, устроив ей покои в самом верхнем помещении. Но жестокое пророчество сбылось. Когда девушка готовилась к свадьбе, её сразил укус каракурта, занесенного в убежище вместе с гроздьями черного винограда. На самом деле же мы научно доказали, что это сторожевая башня. Посмотрите, сами. Отсюда видна вся Чуйская долина. Когда подходили вражеские войска Александра Македонского или Чингисхана, на башнях зажигали огни и все жители окрестных сел собирались за крепостными стенами города.
- Андрей, - позвал я его, - мы тебя заждались.
-Извините, - обратился он к новобрачным, - без меня рабочие не справляются. Прихватив бутылку шампанского, он стал спускаться.
-Зачем ты им наплел про какие-то сигнальные башни, и причем здесь Македонский?- спросил я.
-А что им рассказывать про караханидские династии? Это же скучно и им не интересно.
Никакие призывы к совести Андрея, назидательные речи и уговоры результатов не приносили. «Эх, добрые старые рабовладельческие времена», - в отчаяние ностальгировал я. – «Сейчас сюда бы надзирателя с кнутом, посмотрел бы я как ты забегал». Неожиданно мне пришла в голову идея совершить путешествие в прошлое. Когда Андрей предложил в перерыве сыграть в карты, я выдвинул свои требования: выигравший становиться надзирателем, а проигравшие на сорок пять минут рабами. Потом короткий перекур и новая игра распределяет роли. Идея помощникам понравилась.
Проведенный мной эксперимент показал, что производительность труда при рабовладельческом строе может быть гораздо выше, чем при развитом социализме. «Надсмотрщик» не давал расслабиться «рабам» ни на мгновение. Носилки загружались в высоком темпе и неслись в отвал мелкой рысью. Сокровенной мечтой «рабов» было желание поменяться с надсмотрщиком местам. Но в карты я играл хорошо. Планируемый на неделю объем работ мы выполнили за три дня.
А потом началось самое интересное. Любовь Михайловна только одним профессионалам ведаемыми приемами отыскала на расчищенной площадке остатки древних глинобитных стен и на нашем раскопе стали вырисовываться жилые помещения с проемами, лежаками, остатками очагов и бытового средневекового мусора. Работа пошла веселее, даже Андрей задорно ковырял ножом культурный слой и громко радовался каждой находке. Я же наоборот пережил глубочайшее разочарование. Подравнивая стенку лопатой, я нечаянно разрубил согдийскую монету, тип которой мне ранее не был известен. Это была трагедия, хотя я собрал обломки, обида за свою косолапость и не внимательность долго не проходила. Теперь мы задерживались на раскопе и даже могли опоздать на ужин, хотя он был достойной и каждый раз неожиданной наградой за трудовые подвиги.
Валентина Дмитриевна часто сама готовила обеды и ужины, и мы питались как в лучших домах, иногда ей на кухне помогала пухленькая аспирантка из ташкентского университета. Женщины соревновались в кулинарных изысках, стараясь перещеголять друг друга. Нам же выпадала приятная обязанность дегустаторов и потому о тех вечерах остались самые светлые воспоминания. За ужином обитатели лагеря обсуждали дневные находки, слушали исторические экскурсы начальника отряда или вспоминали прошлые археологические сезоны. Я тоже рассказал, как годом ранее раскапывал с дочерью зиндан на Краснореченском городище. Круглый колодец, диаметром около метра, вырубленный в угловой башни дворца, была заполнена лессовидным суглинком, копать который не представляло особого труда. По мере нарастания глубины, мы стали использовать ведро и веревку. Женя внизу нагребала ведро, а я наверху его поднимал. Работа шла спорно, мы углубились метров на шесть. Из находок встречались обглоданные кости животных, да обломки посуды. Я заметил, что дочка работает без перчаток:
– Женя, а ну-ка, обуй ручки, - говорю я ей.
Она заупрямилась, отвечает, что перчатки большие и работать в них неудобно.
-Как ты думаешь, доченька, куда водили узников в туалет? – задаю я ей вопрос.
Она немного подумала и спрашивает:
- Папа можно я больше не буду копать этот зиндан.
Так и осталась подземная тюрьма не докопанный.
Когда разговоры переходили на семейные темы. Валентина Дмитриевне рассказала, что одна воспитывала дочь, которая должна скоро приехать к маме в гости. Похожая семейная ситуация складывалась и у Светланы Яковлевны. Любовь Михайловна замужем не была, может этим и объяснялся её тяжелый характер, но и она поделилась своими планами взять на воспитание девочку. Одним словом жили мы дружной семьей, трудились не за страх, а на совесть как это и принято в коллективе ученых-археологов.
Асыл в вечерних посиделках не участвовал. Под конец сезона он стал каким-то замкнутым, часто снимал Каркушу с ветки и учил его разговаривать.
- Скажи, «караул», «караул», - монотонно повторял он, а птенец громко каркал ему в ответ.
Мой отпуск подходил к концу, и через пару дней мне предстояло вновь вернуться к исполнению обязанностей начальника буровой партии. Отметить окончание полевого сезона на выходные дни приехала моя супруга Валентина. Мы с дочкой сопровождали ей к нашей палатке, когда неожиданно с дерева ей на плечо срыгнул сорочонок. Это произошло так неожиданно, что Валентина присела и замахала руками.
- Мамочка не бойся, - Женя вытянула руку и птенец, послушно сел на её ладонь. Это Каркуша, он у нас работает будильником.
Дочь повела маму на экскурсию по раскопам, и я был приятно удивлен, как много она знает.
- В столице династии Караханидов Баласагуне жили правоверные мусульмане. Они и построили мечеть, которую мы раскапываем. Когда власть в стране захватили пришедшие из Манчжурии языческие племена каракиданей, ислам продолжал оставаться основной религией, но видимо испытывал притеснения. Светлана Яковлевна считает, что к концу ХII века здание мечети пришло в запустение в нем обитали странствующие дервиши: жгли костры, устраивали трапезы и ночевали, оставляя кострища, битую посуду и кости животных. А потом горожане восстали против своих завоевателей, вероятно, тогда верующие и спрятали в мечети свои святыни — кайраки, - могильные камни почитаемых людей и священнослужителей, и замуровали вход в здание крупными камнями. Надписи на могильных плитах пока не прочитаны, но возможно среди них есть кайрак с могилы великого просветителя Юсуфа Баласагунского. Вот здесь в стене я сама нашла четырехгранной наконечник стрелы. А входа мы подобрали два амулета, принадлежащих средневековым паломникам: один из крупного янтаря, другой из морской раковины.
Глаза дочери светились радостью и, я и ничуть не сомневался, что она станет археологом. В своих мечтах я уносился в радужное будущее, когда, выйдя на пенсию, буду принимать участие в археологических раскопках, которыми будет руководить моя взрослая дочь.
Вечером моя супруга присоединилась к соревнованию на звание лучшего кондитера и умудрилась в полевых условиях приготовить торт птичье молоко. Угощение всем понравилось, и обитатели лагеря дружно проголосовали за включение её состав археологического отряда на следующее лето.
Перед отъездом домой Валентина отвела дочку в сторону, и стала что-то шептать ей на ушко. Женя кивнула ей утвердительно.
- Что тебе сказала мама? - Спросил я её, когда мы укладывались спать.
-Да так ничего серьезного, - отнекивалась дочь, заметно смутившись.
Я не стал настаивать.

А два годя спустя, Женя неожиданно заявила:
-Папа, я решила поступать на факультет бизнеса и права.
-Почему?
-Помнишь к нам на Бурану приезжала мама? Она тогда сказала, мне «Обрати внимание - все женщины в экспедиции не замужем».

Двадцать с лишним лет пролетело с той поры. Лесок, где стоял наш палаточный лагерь, засох и вырублен. Буранинку упрятали в бетонные лотки. Руины «ханского дворца» оплыли и наводят уныние. Остатки мечети местное население разобрало по кирпичикам. Горделиво стоит лишь башня Бурана, ежедневно встречая новобрачных и сотни туристов.

Недавно ко мне в нумизматический салон зашел здоровенный мужчина, он долго ко мне присматривался, а потом ударил по плечу:
-Михайлыч, это ты?
-Да, только я что то вас не припоминаю, - удивился я такой бесцеремонности.
-А Каркушу помнишь?
-Каркушу помню. – Я узнал Андрея.
-Вот приехал навестить родных. Я давно перебрался в Питере, у меня там своя адвокатская контора, и часто вспоминаю Бурану. Веселое было времечко. Встречаешь, наших?
Я рассказал, что Валентина Дмитриевна стала профессором Славянского университета и несколько лет готовила себе археологическую смену, вот только работают по специальности единицы, полномасштабные раскопки в республике давно не проводятся. Недавно она закончила работу над объемной монографией о средневековых городах на территории Кыргызстана.
Светлана Яковлевна, живет в Германии, перед отъездом она выпустила великолепную брошюру о раскопках и реставрации Таш-Рабата, укрытого в горах Тянь-Шаня. Сейчас, когда в научных кругах бурно обсуждается версия, что Таш-Рабат это и есть монастырь армянских братьев, обозначенный на Каталонской карте XIV века, интерес к этому замечательному и таинственному архитектурному памятнику и к работе Светланы Яковлевны возрос многократно.
Любовь Михайловна продолжает копать городища, хотя отчеты с результатами этих раскопок в печать попадают редко. Когда я собирал материал для кандидатской диссертации «О возникновении денежного обращения в Семиречье», то попросил Любовь Михайловну показать свои нумизматические находки, но она отказала, говорит: «Я не для того все лето торчу на жаре вверх пятой точкой, что бы задарма показывать свои находки, кому попало»
- Больше мы с ней не общались. А вот с Асылом я как-то не сталкивался.
- А ты знаешь, что Асыл тогда напросился на сверхсрочную в Афганистан, я его встречал в военкомате уже военной форме. Он так и не перестроился на мирную жизнь. А как твоя дочь стала археологом?
-Нет, она коммерческий директор компьютерной фирмы в Силиконовой долине, замужем и уже подарила нам двух внуков. Может, кто из них вырастет археологом?